dralexandra (dralexandra) wrote,
dralexandra
dralexandra

Categories:

Киев в 1919 году. Часть 3

Начало:
Киев в 1918 году. Часть 1
Киев в 1918 году. Часть 2
Киев в 1919 году. Часть 1
Киев в 1919 году. Часть 2

Многое о Добровольческой армии рассказал мне мой гимназический товарищ
Боря Бенар, бывший секретарем-адъютантом у В.В. Шульгина.

Как уже было сказано раньше, я жил со своими конотопскими друзьями и
земляками в доме типографии Кульженко, где до революции печатался
"Киевлянин" Шульгина. Мы опасались "всяких возможностей" и "неприятностей".
Но директор типографии, умный и ловкий рабочий-украинец, чувствовавший себя
хорошо при всех режимах, заверил вернувшегося с добровольцами В.В. Шульгина,
что мы - мирные студенты. Старушка-француженка, когда-то бывшая гувернанткой
у детей Шульгина и у него самого, подтвердила, что мы добропорядочная
молодежь, ничем не запятнавшая себя при советской власти и Украинской Раде,
а Боря Бенар, знавший меня более десяти лет, дал Шульгину хороший отзыв обо
мне. Шульгин прекрасно знал, что мы не сторонники монархии, что мы -
украинцы по происхождению, но не "петлюровцы". Он поручил Боре Бенару
сказать нам, что мы можем жить "в его квартире" спокойно, что никто нас не
тронет. И хотя все мы были молодежью призывного возраста, но Добровольческая
армия, как говорил со слов Шульгина Боря Бенар, - это армия, в которую идут
добровольно, "по идее", "по убеждению", а не по насильственной мобилизации.
И действительно, в период пребывания добровольцев в Киеве, никто не донес на
нас в контрразведку и не мобилизовал нас в Добровольческую армию.

Кто мог подумать, что в конторе редакции возрожденного "Киевлянина"
В.В. Шульгин фактически укроет от мобилизации и любопытства контрразведки
5-6 "подозрительных" в отношении революционности людей, как минимум -
противников монархии? Говорить с нами Шульгин не хотел, и когда кто-нибудь
из нас встречался с ним на лестнице или во дворе (сам Шульгин и его семья
жили в маленьком белом домике на углу Караваевской и Кузнечной улиц), он не
замечал нас. Но в один из сентябрьских дней я наткнулся на Шульгина, который
шел из своего домика в редакцию. Его сопровождал внушительный и плотный
гражданин лет пятидесяти. Он советовал Шульгину, когда Москва будет взята и
в России воцарится "порядок", подумать о том, что русским людям нужно будет
заняться "грюндерством" (созданием предприятий истинно-русского капитала) в
торговле, промышленности, в банковском деле и вытеснить оттуда инородческий,
в частности еврейский, капитал. Шульгин молчал. Его собеседником был, как
мне удалось узнать позже, депутат Государственной Думы от Киева А.И. Совенко,
в 1919 г. начальник "Освага" Добровольческой армии.

[Spoiler (click to open)][Имеется в виду Анатолий Иванович Савенко (1874 - 1922). Автор многочисленных публикаций политического и экономического характера в ряде газет: «Киевлянин», «Киевское слово», в журнале «Жизнь и искусство» (как штатный сотрудник), в газетах «Подолянин», «Свет», «Московские Ведомости», «Новое Время», «Одесский листок» и др.
Основатель и председатель Партии правового порядка (1905—1906). Один из основателей и товарищ председателя (с 1912 года — председатель) Киевского клуба русских националистов (1908—1918), член Всероссийского национального союза (1912—1918) и его Главного совета (1912—1915). Депутат IV Государственной думы в составе фракции националистов и умеренно правых (1912—1915). Один из организаторов и лидеров думской фракции прогрессивных националистов (1915—1917). Комиссар Временного комитета Государственной думы и Временного правительства. Товарищ председателя Внепартийного блока русских избирателей (1919).
Один из основных идеологов русского национализма и малороссийской идентичности на Украине в начале XX века и в период Октябрьской революции и Гражданской войны. Критик и непримиримый политический оппонент украинства и украинского национализма.
Участник Белого движения на Юге России, начальник Киевского отделения ОСВАГа и фактический глава Киева осенью 1919 года после взятия Киева Добровольческой армией. Автор брошюры «Украинцы или малороссы?» (1919). Основатель газеты «Киевская Русь» (1919). Эмигрировал из России в 1920 году, но уже на следующий год тайно возвратился в Советскую Россию, где скрывался под чужой фамилией. Умер в Керчи в 1922 году.]


Я часто встречался в эти дни с Борей Бенаром, и он по старой дружбе
рассказывал мне многое, о чем не говорилось в газетах и что позволяло понять
тайные пружины Добровольческой армии. Так, он сказал, что Шульгин не верит в
успех похода Добровольческой армии на Москву: силы слишком неравны, и народ
не поддержит Добрармию, так как боится восстановления монархии и возврата
земель помещикам; что в Добровольческой армии, несмотря на все воззвания и
прокламации о свободе мнений и федеративном устройстве России, тон задает
прослойка кадровых офицеров-монархистов. Они считают и самого Шульгина и
А.И. Гучкова изменниками и преступниками перед царем за то, что добились
отречения Николая II. С ними, а также с М.В.Родзянко и ПЯ.Милюковым нужно
покончить возможно скорее, "но сейчас сделать этого нельзя, так как без
Родзянко и Милюкова англичане не дадут денег и снаряжения".

Я задал Боре вопрос: "А что же ты будешь делать, если поход Деникина на
Москву кончится неудачей?"
Боря Бенар ответил: "Я эвакуируюсь с Василием Витальевичем за границу и
там окончу университет или какой-нибудь высший технический институт".

Я рассказал Боре о себе и Юре, о наших родителях. Узнав, что я хорошо
учился и могу быть оставлен при университете для подготовки к профессуре,
Боря воскликнул: "Поезжай с нами! Я попрошу Василия Витальевича взять тебя в
свой штаб, и если поход Добровольческой армии кончится неудачей, то ты
кончишь университет где-нибудь за границей - в Чехословакии, Югославии, а,
может быть, даже во Франции, словом, там, где мы устроимся. Иностранный язык
ты выучишь и займешься научной работой".

Я поблагодарил и отказался под вежливым предлогом: "Я не хочу и не могу
покинуть моих родителей на старости лет. Разве я могу оставить их без
помощи, когда мать почти ничего не видит?" В душе я считал Добровольческую
армию Вандеей, обреченной на гибель, но не хотел сказать это моему
гимназическому другу открыто.
Боря предложил: "Поезжай в Конотоп и посоветуйся с родителями. Не
отклоняй моего предложения".
Я ответил, что в любом случае должен уехать с Юрой в Конотоп. Мне лучше
на время скрыться из Киева, так как я был корректором в отделе приказов
Народного комиссариата военных дел в Советской Украине и легко могу
нарваться на донос или уличный самосуд.

Через несколько дней мы с Юрием уехали в Конотоп. До Броваров - 25
километров от Киева на восток - мы дошли пешком через Цепной мост и Дарницу.
В Броварах мы с трудом достали место на полу товарного вагона. Поезд шел
малой скоростью. На другой день утром двери вагона открылись, и чей-то голос
прокричал: "Станция Бахмач! (25 километров на запад от Конотопа). - А затем
тот же голос продолжал: - Эге, да тут жиды! Ребята, ходи сюда! Мы сейчас их
научим, как ездить по железной дороге!"

Полдюжины солдат Добровольческой армии, ухватив нас за шивороты и под
руки, выпихнули меня и Юру из вагона и, подталкивая, попели к станции.
Напрасно Юрий показывал документ о том, что он в 1916-1917 г. дослужился до
чина штабс-капитана в царской армии. Старший ответил: "Вот сейчас в штабе
разберемся, какой ты офицер! Разве в царской армии были жиды-офицеры?" Мы
покорились своей участи и готовились к избиению, если не к чему-нибудь
худшему. Но выскочивший из караулки на станции Бахмач офицер, вглядевшись в
нас, радостно закричал: "Коля! Юра! Вы живы! Как хорошо!" "Господин поручик!
- рапортовал старший унтер. - Вот, нашли жидов, которые в поезде ездиют!"
"Это не жиды! - крикнул им поручик. - Это мои друзья. Они живут в Конотопе.
Их родители и сейчас там. Это украинцы, студенты, православные. Сейчас же
отпустите их!" Ошеломленная стража опустила руки, а поручик бросился
обнимать нас: "Как Димка будет рад увидеть вас!"
[Вероятно, Николай Полетика и его брат Юрий, хотя и были православными, но
из крещёных евреев, чем и объясняется ошибка солдат. Во всяком случае, эти
воспоминания написаны в Израиле, куда автор эмигрировал в 1973-м, да и внешне
он в старости выглядел как классический еврей. - DrAlexandra]

Это был друг наших гимназических лет, Вова 3. Сколько лет мы играли с
ним и его братом Димкой-рыжим в футбол в выемке у железной дороги, сколько
лет мы катались на гигантских шагах в саду дома 3. в Конотопе. Совершенно
случайная встреча с Вовой спасла нас от избиения или более серьезных
истязаний.
Вова 3. проводил нас из Бахмача в Конотоп, а в Конотопе до дома наших
родителей, так как боялся, что мы можем наткнуться на какой-нибудь другой
патруль. Он хотел спасти нас от "возможных неприятностей".

Мы сообщили отцу и матери о предложении Бори Бенара уехать с Шульгиным
за границу. Мать грустно взглянула на нас: "Как хорошо, Коля, что ты сразу
отказался! Как я останусь одна, старуха, почти слепая, без вас? Сереже и
Шуре (самые младшие братья) нужно помочь окончить гимназию. Володя и Вася
должны окончить свои институты. А главное, вы же видите сами, что вас ждет.
Ты же, Коля, правильно считаешь, что это Вандея, обреченная Вандея! Что было
бы с вами, если бы вы не встретились случайно с Вовой 3.? Ведь он спас вас!"

Мы пробыли несколько дней в Конотопе и вернулись в двадцатых числах
сентября в Киев, нагруженные мешком картошки, крупой и салом. Вова 3.
посадил нас в товарный вагон, дав нам в качестве провожатого одного из своих
солдат, которому он дал отпуск в Киев. Я сказал Боре Бенару, что мои
родители просят не покидать их, так как на старости лет им нужна наша
помощь.

В Киеве мы застали большой тарарам: первопрестольная столица готовилась
к торжественной встрече Деникина. Газеты были полны сообщений о предстоящем
приезде, о параде на Софийской площади перед памятником Богдана
Хмельницкого. На памятнике уже восстанавливалась соскобленная Петлюрой
надпись о "единой, неделимой". Газеты сообщали день и час прибытия в Киев
белого генерала. Он уже в дороге и будет в Киеве 2 октября. Церемониал
встречи был также опубликован. Всем домохозяевам было предписано убрать дома
русскими трехцветными флагами.

Десять лет спустя, в 1929 году, когда я уже жил в Ленинграде, я
случайно встретился с членом редакционной коллегии эсеровской газеты
"Борьба", которая издавалась в Киеве (о встрече с ним я уже упоминал). В
числе прочего он рассказал мне, что боевая организация эсеров в Москве
решила убить Деникина как главного виновника всех погромов, грабежей и
убийств, совершенных Добровольческой армией на занятой ею территории
. Эсеры
хотели устроить Деникину то, что они сделали год тому назад с германским
фельдмаршалом Эйхгорном в Киеве и германским послом графом Мирбахом в
Москве. К покушению на Деникина готовились в глубокой тайне. В составе
боевой группы, которая готовила покушение на Деникина, должна была принять
участие часть тех лиц, которые совершили убийство Эйхгорна и Мирбаха.
Советское правительство якобы знало о подготовке покушения против Деникина и
дало боевой группе фальшивые паспорта. Покушение на Деникина было намечено
совершить во время парада на Софийской площади.


Но ни приезд Деникина в Киев, ни покушение на него не состоялись. В
пятницу вечером 30 сентября (встреча Деникина и парад были намечены на 2
октября) над Киевом неожиданно разорвался артиллерийский снаряд. Пушечные
выстрелы ухали всю ночь. Оказалось, что части Красной армии, отрезанные при
отступлении из Киева, скопились у Коростеня. Отсюда они продвинулись на
Ирпень и, перебив у Пуще-Водицы и Святошина напившееся допьяна сторожевое
охранение добровольцев, подошли к Киеву. Утром 1 октября Богунский и
Таращанский полки вошли в Киев. Киев был захвачен врасплох, и отстоять его
до прибытия спешно вызванных резервов командование Добровольческой армии не
надеялось. Началась эвакуация из Киева. Прежде всего из Киева были поспешно
эвакуированы высшие военные чиновники Добровольческой армии, редакция
"Киевлянина" с Шульгиным, высшее духовенство. За ними тронулись офицеры
военных учреждений и штабов, погрузившие свои вещи и багаж (горы чемоданов и
ящиков) на машины и подводы.

Контрразведка торопилась расстрелять перед уходом возможно больше
заключенных в Лукьяновской тюрьме, [Ныне - Лукьяновский СИЗО.] но арестованные взломали замки камер и
ворота и вырвались из тюрьмы. С ними бежало и несколько сот уголовников.

К 12 часам дня снаряды Красной армии стали ложиться на Еврейском
базаре. Улицы обезлюдели и замерли, магазины и кафе закрылись. Подъезды
домов на запоре. В городе звучала лишь канонада и разрывы снарядов. Внезапно
по Бибиковскому бульвару и Караваевской улице к Крещатику хлынула толпа
беженцев, жителей Киева, уходивших с Добровольческой армией. Они шли
нестройной толпой с портфелями, чемоданами, картонками - словом, со всем,
что можно было унести в руках.

В третьем-четвертом часу дня на углу Бибиковского бульвара и на
Караваевской улице показались первые красноармейцы. Бои развернулись на
Крещатике. Добровольцы, удержав в своих руках Печерск и мосты через Днепр,
подтянули резервы и перешли в контрнаступление. К вечеру им удалось
оттеснить красноармейцев обратно к Еврейскому базару, где начались упорные
схватки.

В городе стояла полная темнота, прерываемая лишь блеском разрывов.
Электричество и водопровод не действовали. Сотни домохозяек высыпали на
улицы с ведрами и кувшинами к городским колодцам, где образовались длиннющие
очереди. Хозяйки стояли твердо, не обращая внимания на рвущиеся снаряды. Они
следили не за снарядами, а за соблюдением очереди у колодца, чтобы никто
беззаконно не прорвался вперед.

Днем население грабило склады на речной пристани и на товарной станции.
Ночью начались грабежи квартир. Налетчики - вооруженные банды - взламывали
ворота домов и грабили квартиры. На улице - темень, фонари не горят, в
квартирах - ни зги. Люди с винтовками и револьверами обходят квартиры,
собирая обильную дань. Единственное средство сохранить жизнь - безропотно
отдать все, что потребуют. Кто были грабителями, точно установить не
удалось, но по массовому характеру налетов можно было судить, что
ограблением занимались и уголовники, бежавшие из Лукьяновской, и солдаты и
командиры Добровольческой и Красной армий. Киевляне уже ко всему привыкли.

Утром 2 октября на Бессарабском базаре даже появились продукты: хлеб,
от 20 до 40 рублей за фунт, овощи и фрукты. "Донские" и "советские" дензнаки
не принимались. Хождение имели только "керенки" и "царские деньги".

Мы наблюдали за событиями из окон квартиры В.В. Шульгина на
Караваевской улице. Картошка и крупа, привезенные нами из Конотопа, спасли
всю нашу компанию от голода. Большинство киевлян успело запастись
продуктами, но далеко не все. Неудачники бегали по городу в поисках пищи. В
очередях за водой стояли все. Огня ночью в квартирах не зажигали, чтобы не
привлечь внимание грабителей к своему дому и квартире. Мужчины и старики
дежурили во дворах у запертых или заколоченных ворот со своими тазами и
сковородками. [Не поняла, зачем тазы и сковородки. Чтобы бить по ним, производя шум,
когда во двор попытаются проникнуть грабители? Но кого предполагалось призывать
на помощь? - DrAlexandra]

Сражение в Киеве и за Киев продолжалось три дня. Утром 4 октября
снаряды "красных" еще ложились в центре города, но бежавшие в Дарницу
учреждения и обозы Добровольческой армии стали постепенно возвращаться в
Киев. За ними потянулись и гражданские жители. В Дарнице среди беженцев
распространились провокационные слухи, что все русские, живущие на левой
стороне Крещатика, "перерезаны жидами", что "жиды режут русских женщин". У
беженцев в Дарнице эти слухи не вызывали никаких сомнений и, вернувшись в
Киев, они были удивлены, что жители левой стороны Крещатика живы и целы и
трупов зарезанных женщин нигде не видно. Но после возвращения добровольцев в
Киев начался еврейский погром. Гражданское население Киева, даже подонки,
почти не принимали в нем участия. Это был типичный "военный" погром.
Киевские евреи были отданы на разграбление войскам, "спасшим Киев от
красных".


Погром начался с разгрома еврейских магазинов на Крещатике, с грабежа и
избиения евреев на базарах и в еврейских кварталах. Но к вечеру 5 октября
военный характер погрома определился окончательно. Это было систематическое,
планомерное и жестокое ограбление и избиение еврейского населения. Его
совершали солдаты под руководством офицеров. Киев был разделен на районы,
кварталы, улицы. Каждый вечер в определенные районы и улицы отправлялись
грузовые машины под командой офицеров - на каждом грузовике 20-30
вооруженных солдат и офицеров. Иные из них были в темных (синих) очках, у
других головы были закутаны в башлыки, в руках винтовки, револьверы,
шомпола, - у намеченных в списке домов люди слезали с грузовика и звонили, а
затем стучали в забитые ворота. Не дождавшись ответа, налетчики разбивали
деревянные щиты на воротах и вваливались во двор. Обыски начинали с нижних
этажей. Здесь разбивали прикладами входные двери квартир, грабили, разбивали
мебель, насиловали женщин, избивали и убивали евреев. Многих уводили с
собой, и они почти никогда не возвращались. Грабили всё: сначала требовали
деньги, затем часы, кольца и прочие драгоценности, затем меха, пальто,
костюмы и обувь (мужские и женские), белье. Снимали башмачки и рубашечки
даже с маленьких детей.

Так шествие грабителей поднималось с нижних этажей на верхние. У дверей
русских квартир, требуя открыть двери, предупреждали: "Господа, мы не
бандиты, мы русские офицеры, откройте, пожалуйста". Если в русских квартирах
находили спрятанных евреев, били и грабили и русских и евреев. При этом
налетчики проявляли изысканную вежливость, просили извинить за беспокойство.
В некоторых квартирах визитеры переговаривались друг с другом по-французски,
с прекрасным произношением. Очевидно, работали "господа гвардия" и "господа
кавалерия".


В домах - звон разбитых стекол, крики и стоны. Никакой защиты от
грабителей и насильников не было. Стоявшие на страже у дверей квартиры
участники налета, грозя оружием, отгоняли прибегавших на крики соседей и
прохожих: "Чего лезешь! Здесь с жидами расправляются!"

К огромному дому Гинзбурга на Институтской улице подъехал целый отряд с
десятком повозок и со списком жильцов-евреев. Где-то в военном штабе был
составлен список богатых евреев, которых хотели обвинить в "коммунизме" и
заставить платить выкуп. Грабители требовали 5 000 - 10 000 рублей
"царскими", золотые часы, портсигары, драгоценности, но не брезгали
одеялами, пальто, обувью и тд. Единственным средством защиты был крик.
Огромный дом в пять-шесть этажей истерически громко кричал и выл. За ним
начинали кричать и выть соседние дома. Выли и кричали целые улицы, кварталы.
Этот крик домов и улиц над огромным городом был ужасен. По ночному, спящему
городу носился многоголосый вопль ужаса и страха, вопль множества людей,
увидевших перед собой облик смерти. Это был вопль и стон. Он покрывал все -
отдельные голоса не были слышны.

Крик целого дома, от первого до верхнего этажа, пронзительный крик
ужаса и отчаяния, крик страха и беспомощности был настолько страшен, что во
многих домах он заставил погромщиков отступить. Они бежали, отказавшись от
погрома. А крик разрастался все больше и больше, захватывая все новые улицы
и кварталы. С Липок он спустился на Институтскую и Николаевскую улицы,
оттуда на Крещатик, Бессарабке и Васильковскую. Кричали Фундуклеевская,
Подол, улицы Еврейского базара - словом, весь огромный город. Этот жалобный,
не прекращающийся вопль сотен и тысяч женских и детских голосов то взмывал
над городом, то превращался в стон, раздирая душу. Не вопль о помощи, не
крик протеста, а точно отходная молитва по самим себе, панихида по уходящим
в небытие. Самым жутким и страшным было то, что крик несся из мертвых, то
есть темных и, казалось, безлюдных домов, из мертвых и пустых квартир: в
окнах кричащих домов и кварталов не было ни одного огня!

Крик постепенно превратился в глухой стон и, наконец, стих. Утром мы
узнали, что старушка-француженка, когда-то бывшая гувернанткой самого В.В.
Шульгина, чуть не умерла ночью от ужаса.

Это была та "пытка страхом", о которой Шульгин, вернувшись из Дарницы в
Киев, писал в "Киевлянине" (№37 от 8 октября 1919 г.):

"По ночам на улицах Киева наступает средневековая жуть. Среди мертвой
тишины и безлюдья вдруг начинается душу раздирающий вопль. Это кричат
"жиды". Кричат от страха. В темноте улицы где-нибудь появится кучка
пробирающихся "людей со штыками" и, завидев их, огромные многоэтажные дома
начинают выть с верху до низу. Целые улицы, охваченные смертельным ужасом,
кричат нечеловеческими голосами, дрожа за жизнь. Жутко слышать эти голоса
послереволюционной ночи. Конечно, страх этот преувеличен и приобретает с
нашей точки зрения нелепые и унизительные формы. (Еще бы! в Дарницу евреи не
бегали-Н.П.) Но все же это подлинный ужас, настоящая "пытка страхом",
которой подвержено все еврейское население".

Оправдав Добровольческую армию от обвинений в погромах ("власть,
насколько это в ее силах, борется (!? - HJI.) за то, чтобы не допустить
убийства и грабежей") , Шульгин требовал от евреев "признать и покаяться" в
своей вине за революцию, точно вся революция 1917 года, а еще раньше все
революционное движение 1860-1917 гг. в России были вызваны евреями.

"Научатся ли в эти страшные ночи они (евреи - Н.П.) чему-нибудь? Поймут
ли они, что значит разрушать государства, не ими созданные? - грозно
вопрошал В.В. Шульгин. - ... Будут ли во всех еврейских синагогах всенародно
прокляты все те евреи, которые приложили руку к смуте? ... Будет ли
еврейство бить себя в грудь и посыпать пеплом главу, всенародно каяться в
том, что сыны Израиля приняли такое роковое участие в большевистском
бесновании?"

Но погромы в квартирах и грабежи на улицах продолжались. По ночам на
улицах грабители в офицерских пальто устраивали засады на прохожих и, наведя
на последних револьверы, требовали с изысканной вежливостью: "Ваши деньги!..
Ваши часы!.. Ваше кольцо!.. Ваш костюм!" Ободрав жертву, как липку,
требовали паспорт. Если жертва по паспорту оказывалась русской, ее отпускали
без дальнейшего ущерба; но евреев не только грабили, но и избивали,
калечили, насиловали и убивали.

Погром из Липок и центральных районов города затем перекинулся на
Подол, Слободку и другие окраины Киева. Он прекратился, как сказал мне Боря
Бенар, лишь тогда, когда англичане в ставке Деникина заставили Деникина
послать телеграмму генералу Драгомирову, командующему Добровольческими
войсками "на Киевском направлении", с приказом прекратить погромы.

Вернувшись в Киев, Шульгин в "Киевлянине" (№ 35 от 6.10.1919 г.)
пытался оправдать погромы. Он обвинял евреев Киева в том, что 1 октября они
стреляли из пулеметов по отступающим из Киева добровольцам, обливали их
серной кислотой, бросали бомбы и тд., и т.п. Шульгин при этом не называл
адреса домов и квартир, откуда жильцы-евреи наносили удар в спину
Добровольческой армии. Это сделала за него киевская газета "Вечерние огни"
(№№ 38, 39,40) .

Но газета "Киевская мысль" и особая комиссия, созданная киевскими
общественными организациями, проверив сообщения "Вечерних огней", выяснила,
что адреса и фамилии, приведенные этой газетой, являются вымышленными, что
евреи в указанных газетой квартирах и домах не жили и не живут.

Шульгин и "Вечерние огни" своими ложными обвинениями против евреев
просто провоцировали киевлян на погром.

Анализ погромов, совершенных Добровольческой армией на Украине,
показывает, что они составляют лишь 17-20% всех учиненных в 1918-1921 годах
еврейских погромов. Всего было зарегистрировано 296 погромов и эксцессов в
267 погромленных пунктах (в ряде городов погромы повторялись по 2 раза, а в
Смеле даже 3 раза). В погромах согласно официальным данным было
зарегистрировано 5 324 убитых (фактически было убито не меньше 8 000). В
число убитых не входят умершие от ран, убитые в пути на железных дорогах и в
пунктах, где не велось регистрации жертв. Число раненых и изнасилованных не
известно.

Географическое распределение погромов по территории Украины
характеризуется следующими данными:
В Киевской губернии погромы были в 83 городах и
местечках (102 погрома), в Подольской - в 39 пунктах (41 погром),
в Херсонской - в 25 пунктах (25 погромов),
в Черниговской - в 22 пунктах (25 погромов),
в Полтавской - в 22 пунктах (25 погромов),
в Харьковской - в 8 пунктах (8 погромов),
в Екатеринославской - в 7 пунктах (8 погромов);
эксцессы на железных дорогах - в 50 пунктах. Если сравнить погромы,
совершенные Добровольческой армией с погромами, совершенными петлюровскими
войсками и "батьками-атаманами", то можно прийти к следующим выводам:
1. Погромы, совершенные петлюровскими войсками и батьками-атаманами и
бандами, преследовали цель истребления возможно большего количества евреев и
при том самыми зверскими методами. Общее число убитых в этих погромах евреев
в 4-5 раз больше, чем в погромах совершенных Добровольческой армией. Грабеж
и уничтожение имущества евреев играли важную, но не основную роль в
петлюровских погромах. Главной задачей петлюровцев было истребление самих
евреев.
2. Погромы, совершенные Добровольческой армией, за исключением декабря
1919 - января 1920 г., не имели задачей максимального истребления евреев.
Число евреев, убитых добровольцами, в 4-5 раз меньше количества евреев,
уничтоженных петлюровцами. Но грабеж и разрушение имущества евреев играет в
погромной практике Добровольческой армии гораздо большую роль, чем у
петлюровцев. Лозунгом добровольцев было соответственное дополнение лозунга
Гизо:
"Господа, обогащайтесь... за счет евреев!"

Но погромы Добровольческой армии имели еще одну цель, которую
петлюровцы в своих погромах евреев не ставили.
Погромы Добровольческой армии ставили особой задачей как можно более
унизить, как можно болезненнее оскорбить евреев как народ. Эта цель
просвечивает в утонченных издевательствах над евреями, и в частности - в
огромном количестве изнасилованных женщин (от малолетних девочек до глубоких
старух), в убийствах и истязаниях евреев, совершенных добровольцами... в
порядке спорта.
Tags: история
Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments

Featured Posts from This Journal